Как у детей отняли праздник
В наши годы ряженье детей на праздниках елки представляется нам совершенно естественным, и мало кто задумывается над тем, что столь знакомые нам детсадовские и школьные елочные маски и персонажи «елочных» текстов, не известные народной святочной традиции, были придуманы педагогами и писателями второй половины XIX века.
Советская власть не сразу запретила елки — было не до этого. Из дневника Корнея Чуковского, 1920 год: «Поразительную вещь устроили дети, оказывается, они в течение месяца копили кусочки хлеба, которые давали им в гимназии, сушили их — и вот, изготовив белые фунтики с наклеенными картинками, набили эти фунтики сухарями и разложили их под елкой — как подарки родителям! Дети, которые готовят к Рождеству сюрприз для отца и матери! Не хватает ещё, чтобы они убедили нас, что все это дело Санта-Клауса! В следующем году выставлю у кровати чулок!»
XVI партийная конференция, прошедшая в апреле 1929 «года великого перелома», ввела пятидневку или непрерывную рабочую неделю. Новый производственный календарь отменял церковные праздники, день Рождества превратился в обычный рабочий день.
Вместе с Рождеством отменялась и елка, уже прочно сросшаяся с ним. Елка, против которой когда-то выступала Православная церковь, теперь стала называться «поповским» обычаем. В борьбу за её отмену включились печатные издания и советские активисты. Предновогодними вечерами по улицам ходили дежурные и вглядывались в окна квартир: не светятся ли где-нибудь огни елок. «Новогоднюю елку ставили тайно, — вспоминает С. Н. Цендровская. — Окна занавешивали одеялами, чтобы никто не видел».
Новый год к нам пришел
На исходе 1935 года в «Правде» появляется небольшая заметка, подписанная кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП (б) П. П. Постышевым: «Давайте организуем к новому году детям хорошую елку!»
Автор призывает комсомольцев и пионерработников в срочном порядке устроить под Новый год коллективные елки для детей. В течение четырех дней (включая день опубликования статьи Постышева) в приказном порядке был «положен конец неправильному осуждению елки» и возрожден дореволюционный праздничный обычай. Но теперь, как следовало из напечатанного в «Правде» документа, елка называлась не рождественской, как прежде, а новогодней или просто советской.
Раиса Орлова вспоминает: «У нас встречали Новый тридцать седьмой год с шуточными стихами, вином, елкой, весельем и глубокой убежденностью: мы живем в прекраснейшем из миров. Новый год олицетворялся самой миниатюрной из наших девочек — Ханкой Ганецкой. Саша (Александр Галич. — Е.Д.) внес её на руках, завернутую в одеяло, к пиршественному столу… Кто мог предвидеть, что Ханке предстоит пережить смерть мужа, что её отца и брата расстреляют, мать посадят, а ещё через год она сама пойдет по этапу…»
Праздник в деревне начался традиционным хороводом вокруг елки, который организуют «молодые женщины в серых костюмах». Затем детей просят прочитать стихи, рассказать сказку и спеть хором песенку «В лесу родилась елочка…» И под конец появляется Дед Мороз, который приносит подарки — «самодельные кульки с румяными яблоками, дешевыми конфетами и ароматными пряниками, — их в деревне почему-то называли гороховыми». Во избежание того, чтобы кто-нибудь не остался обделенным, «новогоднее угощение» Дед Мороз «раздавал не просто так, а по списку, который зачитывали попеременно то светло-русая, то черноволосая».
От волнения автор воспоминаний был не в состоянии прочесть ни строчки, и «женщины с черными бантиками на шее от неожиданности растерялись. Десятки ребят с недоумением смотрели то на них, то на меня и, вероятно, думали, что подарочного кулька мне теперь не видать». Но все обошлось: пакет почти насильно всовывают мальчику в руки. Несмотря на конфуз, первая в жизни мемуариста елка в Опочке навсегда осталась в его памяти прекрасным событием его деревенского детства.
